ФИЛЬМ «АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ» С.М. ЭЙЗЕНШТЕЙНА

❝ А если кто с мечом к нам войдет, от меча и погибнет!
На том стоит и стоять будет русская земля❞.

П.А. Павленко

Фильм «Александр Невский» был создан Сергеем Михайловичем Эйзенштейном по поручению Иосифа Виссарионовича Сталина в 1938 году, когда отношения СССР с фашисткой Германией начали портиться.

Надо сказать, что изначально Сергею Михайловичу был предоставлен выбор снять фильм о Минине и Пожарском, Иване Сусанине или об Александре Невском. Сергей Эйзенштейн выбрал Невского, потому что не хотел, чтобы созданные им на экране образы можно было бы сравнить с историческими костюмами. В случае с Невским, никто не имел представления о том, как одевались люди семь столетий назад, поэтому режиссер произнес следующую фразу: «Как я сделаю, так оно и будет».

В объявлении о демонстрации нового звукового исторического художественного фильма приводилась следующая аннотация:

«Патриотический фильм о величии, мощи и доблести русского народа, его любви к родине, о славе русского оружия, о беззаветной храбрости в борьбе с захватчиками русской земли.

Фильм рассказывает, как русский народ поднялся в 1242 году на защиту своей земли, своей независимости и свободы и в исключительно тяжелых условиях в генеральном героическом сражении на Чудском озере разгромил на-голову немецких захватчиков — интервентов псов-рыцарей».

Съемки фильма начались 5 июня 1938 года и завершились в рекордно короткий срок — всего через 115 дней. 9 ноября состоялся первый просмотр фильма в Комитете по делам кинематографии при СНК СССР, а 1 декабря 1938 года фильм вышел на экраны.

Трудно даже представить какая работа была проведена до начала съемок, ведь было необходимо подготовить, не говоря уже о самом сценарии, костюмы, реквизит и даже площадку для съемок ледового побоища, которое снимали, как ни странно, летом. И дело было не только в невозможности ждать зиму.

«Постановочная группа во главе с С. Эйзенштейном понимала, что в зимнее время заснять эпизоды этой битвы будет почти невозможно, — вспоминал исполнитель главной роли Николай Константинович Черкасов. — Во-первых, мешали бы метеорологические условия, морозы, ветры и отсутствие солнца, без которого нельзя снимать натуру. Во-вторых, в морозные, холодные дни было бы очень сложно утеплять участвующих в съемках. В-третьих, зимние дни короткие, и поэтому невозможно было бы успеть за съемочный день выполнить план. А перед постановочным коллективом стояла задача как можно скорее отснять фильм, чтобы в этом же году он вышел на экран.

По инициативе режиссера, художника и оператора усилиями коллектива была создана искусственная «зимняя» обстановка. Территория в тридцать тысяч квадратных метров была заасфальтирована, покрашена в белый цвет и обработана жидким стеклом, что придавало блеск, подобие льда.

Полный эффект был достигнут благодаря мастерству кинооператора Э. Тиссэ. На кинопленке было создано впечатление зимнего пейзажа».

Что касается костюмов, то исполнитель роли Александра Невского лишь упомянул, что «большинство исполнителей было одето в картонные латы и кольчуги из витых веревок, выкрашенных в металлический цвет», не сказав ни слова о своем собственном, созданном самой Надеждой Петровной Ламановой. За него это сделала его жена, Нина Николаевна Черкасова, принимавшая однажды участие в обсуждении роли мужа вместе с режиссером, находясь в ресторане гостиницы «Европейская»:

«Опасения возникли у Черкасова с момента знакомства со сценарием. Ему было приятно, что сам Эйзенштейн выбрал его на главную роль, но он не был уверен в своих «свято-героических» возможностях. Смущала предстоящая роль и меня. Почему Эйзенштейн выбрал именно его, молодого актера, никогда подобные роли не игравшего?

Джаз гремел с такой силой, что нам всем стало даже смешно. Я сказала:

— Ох и шумная будет картина, вот так будут лязгать мечами о щиты, и сквозь ржание лошадей будут слышны крики ратников.

Эйзенштейн быстро повернулся ко мне.

— Вас только это не устраивает? — спросил он, пытливо глядя мне в глаза.

— Меня устраивает все, особенно режиссер. Мне интересно только, откуда Черкасов наберет в себе столько «голубой краски», чтобы исполнить эту теноровую партию.

Эйзенштейн отвечал всегда с молниеносной быстротой, так, словно у него заготовлены ответы «на всё про всё».

— Я ему сошью голубой плащ, в который закутаю его с головы до ног. Еще что?

— Отбоя не будет от девчонок-поклонниц, — уже совсем беспомощно сказала я.

Эйзенштейн оживился:

— А вы их используйте!

— То есть?

— Пусть придут, постирают, выбьют зимние вещи окна вымоют.

— Да, если бы, — вздохнула я. — Им нужно другое.

— Не до-пу-стим! — отчеканил Эйзенштейн.

И все же: почему роль отдана именно Черкасову?

Ответ пришел позднее.

В сценарии и рисунках образ намечался лишь эскизно, «обаяние и талант Черкасова дописали его». Так оценил Эйзенштейн сделанное Черкасовым. В этих двух словах — обаяние и талант — разгадка вопроса о выборе исполнителя. Человеческое обаяние артиста было способно придать герою необходимую в данном случае привлекательность. Талант же Черкасова виделся режиссеру «на том участке пластической выразительности и полного перевоплощения, на котором работает очень малое количество наших мастеров».

Тем не менее первые пробы оказались не очень удачными. Внешний облик Александра Невского, его грим долго не давались Черкасову. Это очень волновало нас всех.

Наконец грим был найден и определен, и, надо сказать, при ближайшей помощи Эйзенштейна.

Он поражал Николая Константиновича своим вниманием к мелочам, к второстепенным, казалось бы, деталям, которые потом, при съемках крупным планом, приобретали важное значение.

Он достал в Эрмитаже подлинное вооружение XIII века и следил за изготовлением доспехов. Перед ответственными съемками он всегда осматривал Николая Константиновича в костюмерной. Костюмы, грим, реквизит — все продумывалось тщательно, до мельчайших деталей.

Как-то Сергей Михайлович предложил мне приехать на примерку, где должен был «решаться» плащ Александра Невского. Это было в Москве. Плащ создавала (слово «шить» здесь было бы кощунством) знаменитая Н.П. Ламанова — блестящий модельер бытового платья и специалист по театральному костюму.

Примерка происходила в мастерских МХАТа, где тогда работала Ламанова. Я знала ее как мастера женского платья, поэтому мне было очень интересно посмотреть, как это она «оденет» Николая Константиновича.

Ламанова какими-то особенными округлыми движениями окутывала Николая Константиновича дивным голубовато-синим бархатным плащом, на высокой фигуре Черкасова складки ложились ловко под ее повелительными руками. Я любовалась ее профессиональными движениями.

Дверь стремительно распахнулась. Вошел Эйзенштейн. Не глядя ни на плащ, ни на Черкасова, поздоровался с Ламановой и со мной, и тут же ушел весь в своего Александра Невского. Он смотрел на него так, что его напряжение передавалось всем. Потом он чем-то скрепил плащ на плече Черкасова, отошел и разметал его руками, точно порывом ветра с Чудского озера. Плащ взметнулся и застыл живописными складками. Черкасов в эту минуту стал Александром Невским.

Эйзенштейн был доволен. Плащ этот я увидела в «действии» уже на съемке Ледового побоища. Первый раз в жизни я видела Эйзенштейна на съемочной площадке, в буквальном смысле на поле боя. <...>

Стоя в летнем платье, изнывая от жары и глядя на снежные просторы, окруженные зелеными рощами, я чувствовала себя персонажем из фантастической детской книжки «Алиса в стране чудес». Ко мне подошел мой муж в костюме и гриме Александра Невского.

Я ахнула:

— Господи, какой же ты красивый!

Действительно, ни одно «оформление» никогда так не шло ему. Синий плащ был неправдоподобно прекрасен в сочетании с кольчугой, шлемом, ярким солнцем и снегом. Мне сразу захотелось очутиться с этим русским витязем, таким знакомым и совсем незнакомым, у себя дома, в нашей ленинградской столовой, за нашим столом. У меня в гостях обедали все его киногерои, снимавшиеся на «Ленфильме»: и Паганель, и профессор Полежаев, и царевич Алексей. Мы жили близко от киностудии, и Николая Константиновича привозили в перерывах между съемками в костюме и гриме.

Позже, во время съемок второй серии «Ивана Грозного», мы часто обедали в перерывах у Эйзенштейна, жившего рядом с «Мосфильмом». Николай Константинович — в гриме Ивана Грозного. Подавала за столом знаменитая тетя Паша, домоправительница и «начальство» Сергея Михайловича. Когда она подносила тарелку с супом Ивану Грозному, Сергей Михайлович говорил:

— Не так, не так, тетя Паша, с поклоном, да пониже...»

Николай Константинович Черкасов вспоминал, как однажды ему неожиданно пришлось перевоплощаться в роль князя за пределами съемочной площадки:

Спасибо тебе, дорогой «кнехт», что ты, как чуткий актер, подыграл мне в этой шутке».

Вряд ли описанный эпизод удался бы таким забавным у Николая Константиновича без костюма, за создание которого для него и для других героев фильма отвечала Надежда Петровна Ламанова. Но и не только она — это был результат слаженной работы Надежды Петровны, ее племянницы Надежды Сергеевны Макаровой, художника Константина Степановича Елисеева, а также самого Сергея Михайловича Эйзенштейна. Сергей Михайлович создавал контурные рисунки образов, на основе которых Константин Степанович делал очень тонкие и нарядные эскизы, после чего их уже получала Надежда Петровна.

В статье «Александр Невский» Сергей Михайлович так описывал свои мысли и творческие поиски в процессе создания фильма:

«<...> Обломки мечей, один шлем да пара кольчуг, — вот все, что сохранилось в музее от далекой эпохи...

Давность XIII века вообще... «Святой» в качестве центрального лица будущего фильма... <...>

А как ходили в XIII веке? Как говорили, как ели, как стояли? Неужели застилизовать экран под обаятельные горельефы бронзовых ворот Софийского собора, даже несколько более молодой Кенигсбергской летописи? Как «расправиться с костюмами, невольно диктующими «иконописный» жест новгородского письма? Где прощупать живое общение с этими далекими и вместе близкими людьми? Смотришь с их стен и башен на тот же пейзаж, на который глядели они, и стараешься проникнуть в тайну их ушедших глаз. Стараешься уловить ритм их движения через осязание тех редких сохранившихся вещей, что прошли через их руки: два позеленевших носатых сапога, извлеченных из топкого дна Волхова, какой-то сосуд, какое-то нагрудное украшение... Пытаешься вшагаться в их походку, проходящую по деревянной мостовой, покрывавшей улица «Господина Великого Новгорода», или по слою дробленых звериных костей, которыми была утрамбована Вечевая площадь. Но все не то и все не так. Впереди либо паноптикум восковых фигур, либо малоискусное стилизаторство, до конца испитое и перепитое «мирискусниками».

Но и здесь внезапно все становится ясным.

Мы любуемся неподражаемым совершенством Спас-Нередицы. Чистота линий и стройность пропорций этого памятника XII века вряд ли знают равных себе. Эти камни видели Александра. Александр видел эти камни. Мы бродим вокруг, как бродили в Переяславле по Александровской горе — искусственному возвышению, воздвигнутому Александром на берегу Плещеева озера. Здание прекрасно, но связующий нас язык — еще язык эстетики, пропорций, совершенства линий» <...>.

Читающему эти строки, написанные самим режиссером, становится понятно, что в основу образа главного героя фильма Александра Невского, прославленного в лике святых, легла древнерусская иконопись.

С.М. Эйзенштейну приходилось прибегать к переработке впечатлений, полученных им от искусства начала XX века. В первую очередь это книжные иллюстрации Ивана Яковлевича Билибина, учеником которого был Константин Степанович Елисеев. Даже не имея в наличии оригинального эскиза Александра Невского в доспехах, созданного К.С. Елисеевым, достаточно посмотреть на билибинский эскиз костюма Руслана для оперы «Руслан и Людмила», чтобы понять, насколько схожи эти образы. Шлем и длинный плащ, на верхнюю часть которого нанесено гербовое изображение, — вот основные элементы, объединяющие их. На плащ Александра Невского нанесен герб города Пскова, где барс символизирует отвагу, храбрость и мужество.

Образ главного женского персонажа фильма, новгородской девушки Ольги, был вдохновлен иконографией древнерусской святой равноапостольной княгини Ольги, правившей Киевской Русью с 945 до 960 года. Святая княгиня Ольга была родом из псковских земель, где как раз и происходит кульминация фильма — Ледовое побоище.

Под стать Ольге одета еще одна девушка — Псковитянка Василиса, появляющаяся в кадре в мирском одеянии совсем ненадолго, потому что она скоро переодевается в латы и начинает сражаться против врагов наравне с мужчинами. В конце фильма Василису выберет себе в жены былинный новгородский богатырь Василий Буслай за ее храбрость и отвагу в битве на Чудском озере. Хотя до этого события Василий Буслай и его друг Гаврило Олексич сватались к Ольге.

С.М. Эйзенштейн писал в мемуарах, что еще одним источником его вдохновения при создании фильма послужила опера «Садко» Н.А. Римского-Корсакова. В первоначальном тексте сценария под названием «Русь», опубликованном в журнале «Знамя» № 12 за 1937 г. кроме Гаврилы Олексича и Василия Буслая был еще герой Садко. В процессе создания сценария П.А. Павленко, конечно, пользовался летописями (или пересказом их у Карамзина, Беляева, Чешихина), очень осторожно вводя в сюжет элементы новгородских былин (кулачный бой, Садко, Буслай), пытаясь скрепить исторический конфликт вымышленными — соревнованием женихов, предательством и расплатой за него псковского воеводы Твердилы.

Но после публикации первой версии сценария вышла рецензия академика М.Н. Тихомирова в журнале «Историк-марксист», 1938, №3, в которой автор критиковал сценариста П.А. Павленко за допущенные исторические ошибки и выбор некоторых персонажей:

«Иван Данилович Садко, если когда и существовал, то, во всяком случае, в XII в., а не в XIII в., к тому же он был новгородцем, а не поволжским купцом. Летопись знает некоего Сотко Сытинича, поставившего в XII в. в Новгороде церковь Бориса и Глеба. Этот Сотко и был прообразом былинного Садко, но зачем былинный герой попал в исторический фильм, непонятно.

Еще более непонятно появление совсем уже легендарного героя — Василия Буслаева с его матерью Амелфой Тимофеевной. А между тем авторы сценария могли бы найти настоящие исторические персонажи, если бы источником для них служили летописи, а не либретто оперы «Садко» и отдаленные воспоминания о былинах, прочитанных в детстве».

П.А. Павленко и С.М. Эйзенштейн приняли во внимание замечания академика. После этого сценарий еще дважды претерпел изменения, прежде чем начались съемки фильма. Но персонаж Василия Буслаева все же был сохранен, так как он, как главный герой новгородских былин, являлся олицетворением безграничной смелости и неуемной силы. А его фольклорность была подчеркнута костюмом, орнамент которого отсылает нас к традициям лубочного искусства и Вятской глиняной игрушки. Не лишним будет упомянуть, что в личном собрании Сергея Михайловича Эйзенштейна была книга Алексея Ивановича Деньшина «Вятская глиняная игрушка в рисунках».

Мать Василия, Амелфа Тимофеевна, тоже напоминает образы персонажей из народных лубков. Одеяние черного цвета говорит нам не только о том, что она вдова, но подчеркивает строгость ее характера и авторитет в глазах Буслая.

В отличие от былинного Василия Буслая Гаврило Олексич являлся историческим персонажем — дружинником Александра Невского. И хотя его участие в Ледовом побоище не доказано, известно, что он был героем Невской битвы. Чтобы подчеркнуть его принадлежность военной родовой знати поверх кафтана, затем кольчуги Гаврилы Олексича надета чешуйчатая броня.

В рисунках Сергея Михайловича — поиски костюмов для простого люда. Треухи, армяки, рубахи. Черт их знает, что они носили? Не в шкурах же ходили. Где и как жили? Иконография XIII века касается князей, купцов, в лучшем случае — ремесленников. Кольчуги и мечи можно увидеть на иконах, a сохи, прялки, лапти тех времен не сыщешь. А ведь простой люд будет ходить, говорить, действовать на экране!

На одном из рисунков пометка: «Черная земля, опрыскать ее». У рисунка людей — ополчение должно было двигаться и по воде — надпись: «по черной воде («Рерих?)».

Сергей Михайлович заимствовал идеи костюмов в эскизах к балету Стравинского «Весна священная», созданных историческим живописцем Николаем Константиновичем Рерихом.

Избушка на курьих ножках, которая стоит на берегу Плещеева озера — это тоже рериховский мотив.

Сергей Михайлович Эйзенштейн, приглашая Надежду Петровну Ламанову создавать костюмы, знал, что она тот человек, который не допустит никакой пошлости, никакой излишней декоративности, будет ровно столько украшений сколько нужно. Сергей Михайлович понимал, что Ламанова не будет перед ним лебезить. Он однажды сказал своей жене Пере Моисеевне: «Ламанова мне возражает. А я у нее в учениках». Потому что если Ламанова не одобряла какую-то его затею, то он знал, что права она, а не он. И она поправила что-то в его эскизах или в костюмах в процессе создания фильма «Александр Невский».

У Надежды Петровны кроме всего прочего был потрясающий талант на фактуру. Обращает на себя внимание то, как в «Александре Невском» интересно работают простые холщевые костюмы, там нет никакой роскоши, там строгость текстуры, которая сочетает в кадре воздух и свет этого фильма с очень простым покроем, который противостоит закованности рыцарей. Этот контраст фактуры создает драматургию фильма. Ведь драматургия держится не только на столкновении немцев и русских воинов, она создается еще и фактурой, которая в этом фильме проработана до деталей.

Вражескую сторону возглавляли главнокомандующие дерптский епископ Герман Буксгевден и ландмейстер Тевтонского ордена в Ливонии Андреас фон Вельвен (предположительно). При разработке облачения для епископа художник и режиссер явно вдохновлялись образом брата Германа — Альберта Буксгевдена, воплощенного в скульптуре, украшающей Домский собор в Риге, где родился сам Сергей Михайлович.

Неожиданно в конце 1938 года в мосфильмовской газете «За большевистский фильм» вышла заметка, в которой анонимный автор поставил под сомнение необходимость привлечения Н.П. Ламановой к созданию костюмов. И Сергею Михайловичу Эйзенштейну пришлось отстаивать право великого художника-модельера работать в кинематографе, как и право кинематографа обращаться к другим профессионалам, а не только своим цеховым. Он написал в защиту целую статью:

«Ревизоры бывают всякие. Один из наиболее известных принадлежал перу Николая Васильевича Гоголя и писался в кавычках: «Ревизор». Кажется он-то, позабыв проставить себе кавычки, неожиданно выпрыгнул в правом нижнем углу последней страницы последнего номера «ЗБФ». «Легкость мыслей необычайная». Хамоватая развязность и великий апломб, при полном недомыслии принадлежат к основным добродетелям гоголевского «Ревизора». И всеми этими хлестаковскими добродетелями украшена заметка Ревизора из ЗБФ, касающаяся работы крупнейшего мастера в области костюма — Н.П. Ламановой — в картине «Александр Невский». Хлестаков запальчиво вопрошает: оправдана ли трата денег на приглашение тов. Ламановой? И безапелляционно отвечает: нет! На базе каких-таких изысканий, какого такого анализа, какой такой осведомленности в области мастерства покроя костюма смеет эта хлестаковщина вводить в заблуждение нашу студийную кино-общественность?

Имеет ли этот голубчик отдаленное представление о том, сколько труда, изобретательности, умения и времени пришлось затратить на сложнейшую работу по воссозданию покроев и обликов костюма XIII века?

Поинтересовался ли «Ревизор» узнать, сколько дней, вечеров и ночей проведено художником костюмов и режиссером и отдельными исполнителями совместно с тов. Ламановой, чтобы в покрое костюмов воскресить всю чистоту стиля, строгость рисунка и безупречность формы исторических русских уборов и нарядов?

И результаты на лицо. Правильно воссозданный покрой, правильно построенная форма костюма, дала возможность избежать самого отвратительного, чем страдает большинство «костюмных» фильмов: несмотря на крайнюю необычность костюмов в них всюду и везде избегнута «театральщина», «оперность», фальшь.

Наша картина добилась настоящего реалистического исторически-верного костюма, избежав маскированного бала, что чаще всего имеет место. И в этом громадная заслуга Н.П. Ламановой, вложившей в это дело громадный многолетний опыт, свое искусство и мастерство. Таково положение вещей.

А чем служит заметка? Сгустком задетых самолюбий, нежелания общаться с опытом крупных мастеров и неумного отсутствия любопытства к достижениям в собственной профессии, услужливо подслушанных у тех, кто и самую работу тов. Ламановой захотели встретить в штыки (точнее: «в иголки»), за что крепко получили по пальцам.

1] Станиславский от костюма (недаром она лет 20 работала с великим мастером сцены и не напрасно).

2] Есть чему поучиться у этого мастера и в области отношения к делу. И дело здесь вовсе не в пришитых или приметанных рукавах там где вопрос идет о выработке кроя. Дело гораздо глубже — дело в «разрешении» самого актера.

3] Никак не желаю приуменьшать качеств или достоинств работающих у нас на фабрике по костюму, но прямо скажу, что в выработке моделей и форм костюмов там, увы, очень и очень силен еще лозунг: «сойдет». И очень редко мне пришлось наталкиваться на такое же любовное отношение к покрою, стилю и рисунку костюма, которое я неустанно вижу, наблюдая работу тов. Ламановой.

Что же вынесла фабрика из творческой встречи с тов. Ламановой?

Вазелин на объектив.

Палки в колеса. Безобразную волокиту с договором и безобразные условия, созданные для ее работы. И наконец, не менее безобразную инсинуацию Ламановой и группе, когда несмотря на все прекрасно выполнена ее работа».

Несколько лет спустя, уже после смерти Надежды Петровны, Сергей Михайлович Эйзенштейн написал, что работать с ней и с Яковом Ильичем Райзманом создавал костюмы для фильма «Иван Грозный» «было величайшим художественным наслаждением»:

«Острота глаза, предельное чувство линии и формы, пропорции и воплощения рисунка в реальность фактур, движений и спадов материи, динамики складки, скульптурная лепка фигуры. Неутомимая рьяность. Нескончаемый звук разрываемых первоначальных наметок, бледные, как математические формулы, первоначальные «патроны» из коленкора и холста, но и, как эти формулы, ответственные, точные и строгие на путях к тому, чтобы из стадии исканий «формы» (Надежда Петровна никогда не говорила «покрой»), как бабочка от стадии куколки в сверкание крылатого существа, — затем воплотиться глухим басом бархата, игривыми переливами ламэ или тяжелыми аккордами золотой парчи. Нескончаемы переколки, перекройки, подрезки, перестановки, костюмы на глазах распадаются обратно в половинки грудок и спинок, рукавов и воротов и вновь срастаются в новом дивном нюансе целого…

Кто опишет вас! Кто перескажет эти томительные и упоительные часы!

Когда смутное очертание замысла или капризная линия наброска под меткими ударами стальных челюстей ножниц, опытного прикосновения утюгов, армии булавок и вереницы бега нитки и прежде всего пластического таланта становится трехмерной подвижной скульптурой костюма?

Бальзак любил так называть своих героев: «эта Венера от прилавка», «этот Франц Хальс среди рестораторов», «этот Бенвенуто Челлини среди гурманов», «этот Сальватор Роза от бухгалтерии».

Встретив великих старцев Райзмана и Ламанову, Бальзак вспомнил бы Микеланджело, Тициана и Калло, так строга лепка их костюма, так поразительно сбалансированы в них живописные массивы, так ответственно призван каждый штрих говорить о желаемом образе носителя. Ибо мастера эти не только облекают фигуры тех, кто счастлив попасться им в руки.

Они создают и пересоздают его облик, исправляют дефекты, убирают аномалию или, ухватив ее, не замалчивают, но возводят ее средствами искусства в завершенный образ характерности. Именно поэтому так давно пришла Ламанова от «светского» костюма к костюму театральному, где еще больший простор игре подчеркнутых или тщательно скрываемых черт индивидуальностей, чем в комедии салонов и гостиных. <...>»

Иосиф Виссарионович Сталин оценил фильм по достоинству. 1 февраля 1939 года Сергей Михайлович Эйзенштейн и Николай Константинович Черкасов, исполнивший главную роль, были удостоены высшей государственной награды СССР — ордена Ленина.

15 марта 1941 года режиссёр Сергей Михайлович Эйзенштейн, кинодраматург Петр Андреевич Павленко и актёры Николай Константинович Черкасов и Андрей Львович Абрикосов были отмечены Сталинской премией первой степени. Кроме того, С.М. Эйзенштейн получил степень доктора искусствоведения без защиты диссертации.

В 1942 году сбылись и пророческие слова Сергея Михайловича Эйзенштейна: «Как я сделаю, так оно и будет». На учрежденный 29 июля 1942 года новый орден Александра Невского старший архитектор института «Центрвоенпроект» Игорь Сергеевич Телятников поместил профильное изображение артиста Николая Черкасова, исполнившего роль Александра Невского.

Орден с этим изображением вручался в СССР в период с 1942 по 1991 год.

Посмотреть фильм «Александр Невский»: https://rutube.ru/video/f7594713cf806e72f27864190bf4dca5/?r=plwd